Вид с метромоста (сборник) - Денис Драгунский
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Есть слова, на которые положено резко реагировать, так как это сигнал агрессии или пренебрежения: свинья, собака, подлец, дерьмо, мразь… ну и так далее. Промолчишь – значит, как бы признаешь свое приниженное положение. Конечно, это всё культурные условности. Но никуда не денешься. Всё наше общение, как человек из воды, на две трети состоит из условностей.
Но есть лично-обидные слова и фразы: «А тебе, брат, не худо бы спортом заняться. Не мог бы ради такого случая приличнее одеться? Милая, а ты, как бы это сказать, повзрослела, хе-хе…»
Обижаются на правду.
Если не слишком худому человеку сказали: «Ты толстый», – а он обиделся, это значит:
– он действительно считает себя толстым;
– он стыдится этого.
Для обиды нужно, чтобы оба момента совпали.
А на что я обижался?
У меня в жизни был долгий период застоя и неудач. Преподавание бросил, науку забыл, а литературные (точнее, драматургические) опыты ничего не приносили. Разве только деньги, и то не очень много. Но ни успеха, ни внутренней радости.
И вот в эти годы – а это было лет десять-двенадцать назад – я просто слышать не мог про «Денискины рассказы». Мне казалось, что это и есть моя судьба – быть прототипом героя папиной книжки и более никем. Отдельные злые граждане, которые чувствовали эти мои переживания, говорили мне: «Ну, а кто ты такой, если честно? Дениска из рассказов!»
Мне было ужасно обидно.
Потому что я считал, что это стыдная правда.
Потом моя жизнь переменилась к лучшему, и теперь я с удовольствием рассказываю о «Денискиных рассказах», сравниваю себя с героем, и всё такое прочее.
Как меня сейчас можно обидеть? Не ругательски оскорбить, а именно обидеть?
Пока не знаю.
Но знаю точно: если в ответ на чьи-то слова во мне вдруг поднимется буря негодования, ярости, обиды, если я буду возмущен несправедливостью, лживостью, абсурдностью этих утверждений…
Значит, вот оно.
Значит, надо садиться на диван и долго-долго думать.
Лев толстой и три малярши
теория массовой консолидацииПьер говорит Наташе:
«Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто».
«Война и мир», эпилог, часть первая, глава XVI
Да нет, совсем не просто.
Плохие люди объединяются легко. В партии, движения и штурмовые отряды.
А у хороших не получается.
А если получается, то они тут же становятся плохими.
Давным-давно у нас в квартире был ремонт. Работали три малярши. У них какая-то еще работа была, поэтому они работали когда втроем, когда вдвоем, а иногда и по одной.
Когда работала одна (любая! они разные были и по возрасту, и по месту, откуда приехали), она была просто ангел. Приготовить обед было моей заботой, но она сама заваривала чай, мыла посуду, говорила «спасибо» и «пожалуйста», покурить выходила на балкон.
Когда их было две – так-сяк. Тарелки всё-таки ставили в раковину. Иногда. Но уже не мыли.
А когда их было три, это были настоящие хамки: грязную посуду оставляли на столе, пепел сбрасывали на пол, а окурки топили в недопитом чае. Даже речь у них менялась на громкую и напористую.
Лев Толстой, кажется, прекрасно понимал, что «соединение честных людей» – иллюзия, простительная разве что Пьеру Безухову.
Бунин пишет:
«Вспоминаю еще, как однажды я сказал ему (т. е. Льву Толстому), желая сказать приятное и даже слегка подольститься:
– Вот всюду возникают теперь эти общества трезвости…
Он сдвинул брови:
– Какие общества?
– Общества трезвости…
– То есть это когда собираются, чтобы водки не пить? Вздор. Чтобы не пить, незачем собираться. А уж если собираться, то надо пить».
«Освобождение Толстого», глава VI
Попытка спастись
между камнем и водойГородок с высоты полутора километров, в вырезе бурого острова, маленький, тесно зажатый между горами и морем, рябь желто-белых домиков на самом краю тусклой воды, заштрихованной ветром.
– Что там за жизнь, что там за люди? – думала Наташа Максимова.
Как везде в таких городках: усталые, пыльные, потные, злые. Мосластые мужики и некрасивые бабы. Бьются за свой домик, садик, лодку, лавчонку. За свой несытный обед, за свое скучное счастье.
– А кто-то снизу глядит, – думала Наташа Максимова, – глядит, запрокинув голову, на белый самолет в горячем небе, на едва видные точки окошек и думает, что там за люди, в этом самолете?
Тоже усталые и злые. Дряблые мужики и раскрашенные бабы, бьются за свои квартиры и машины, за смертоносную жизнь в гремящем и удушливом городе. За свой короткий отпуск, за свою кургузую удачу.
Наташа Максимова ненавидела жить ползком. Полметра вперед или полшага назад, взяла ипотеку или срезали бонусы, какая тоска. Хотелось или сказочно разбогатеть, или рухнуть в страшную нищету. Чтоб сердце колотилось от восторга или ужаса.
Поэтому, когда летчик под отчаянные вопли пассажиров всё-таки посадил самолет на кромке залива, Наташа сделала всё по инструкции: снимай туфли, прыгай на аварийный трап, съезжай вниз, беги прочь.
Она долго бежала босиком, не оборачиваясь на взрыв и дым. Ногам было больно. За скалистым мысом была новая бухта. Вдали виднелась деревня с белыми домиками, с лодками у причала. Наташа села на камень. Сняла и бросила в сторону изодранные колготки. Потом сняла блузку, расстегнула и выбросила лифчик. Снова надела блузку. Стало гораздо удобнее.
По берегу к ней шел мужчина, смуглый и черноусый, в широких штанах и расстегнутой рубахе. Наташа прикрыла глаза и представила себе, как он приведет ее в свой домик. Велит пожарить рыбу. Кинет одеяло на топчан. Настанет быстрая южная тьма. Его горячий рот будет пахнуть луком и вином. У него будут жесткие волосатые руки.
И она начнет с наслаждением забывать свою прошлую жизнь.
Мужчина стоял перед ней, босой и прекрасный.
– Пойдем, – сказала она и протянула ему руку.
Он достал мобильник и вызвал полицию.
Всего спаслось сорок два человека из двухсот тридцати.
Миша Максимов, муж, встречал ее с цветами.
Поцеловались, он даже прослезился.
– Я знал, что ты будешь жива, что ты… – у него дрогнул голос, – что ты не оставишь меня одного, я это точно знал!
– Я тоже, – вздохнула Наташа.
Шкаф и Клязьма
в дни поражений и побед– Конечно, только стеллажи! – воскликнула Тамара Петровна. – Простые белые стеллажи от пола до потолка, это ты правильно решил, это так красиво и удобно.
– Конечно, надо поехать в Грецию или, в крайнем случае, на Кипр. И ты совершенно права – надолго, минимум на две недели, а то и на три! Имеем право, третий год без нормального отпуска, – ответил Сергей Иванович.
Они обсуждали новую мебель и летний отдых.
Приятно, когда такое понимание со стороны любимого человека. Они даже поцеловались. И бросились к компьютерам. Каждый к своему. Тамара Петровна – на сайт IKEA, а Сергей Иванович – на сайты туристических агентств.
В квартире стало тихо. Только слышны были шелковистые звуки двух клавиатур и нежное кликанье мышек.
Однако Тамара Петровна хотела купить книжный шкаф.
Она терпеть не могла стеллажи, потому что они копят пыль. И потом, книжный шкаф – это красиво и романтично. Можно ставить книги в два ряда. Большие назад, а маленькие вперед. Разные золоченые томики. Вперемежку со статуэтками. Тем более что сейчас, когда всё есть в Интернете, к книжным полкам не так уж бегают, как раньше.
Но мужу об этом говорить было нельзя. Для него книжный шкаф – это что-то мещанское, бабушкино-тетушкино. Какие-то подростковые комплексы, черт знает…
А Сергей Иванович хотел отдыхать под Москвой.
Потому что в июле высвечивался новый большой проект, и глупо будет, если он в самый важный момент окажется за две тысячи верст от родного офиса. А так можно жить в пансионате где-нибудь на Клязьме и время от времени ездить в город. И вообще держать руку на пульсе.
Но об этом нельзя было даже заикаться, потому что два предыдущих лета они не ездили отдыхать ровно по той же самой причине: новый проект и отлучаться опасно – уведут.
Поэтому Тамара Петровна всё никак не могла подобрать нужный стеллаж. Чтоб он отвечал изысканным требованиям мужа. Она показывала ему разные варианты, волокла его в разные магазины. И нигде не было хороших стеллажей, как нарочно.
А Сергей Иванович все никак не мог собрать документы для продления загранпаспорта – то копию трудовой книжки не мог получить, то фотографии терял – и доволынил до того момента, когда ему уже никак не успевали паспорт оформить.
– Ладно, – сказал Сергей Иванович, глядя на ореховый шкаф под старину. – Пожалуй, придется брать вот этот. Ничего лучше мы всё равно не найдем.